Бальтазар не сразу обратил внимание на приближающиеся шаги, увлечённый собственными мыслями, а когда осознал кто именно не спал в столь поздний час – прятаться уже было некогда и некуда. Мужчина послушно опустил руки, заглядывая в лицо Блетчли, и поймал себя на забавной мысли, что сколько бы Фриде ни было, не его ранения она всегда реагировала одинаково. Харт не стал останавливать ведьму, когда она вооружилась мокрым полотенцем, и, пусть невольно поморщившись, был благодарен Блетчли за заботу.

– Не суетись, всё в порядке, – отозвался Бальтазар, накрывая своей ладонью чужую. Другая Фрида, пусть каждый раз ругалась на него, была явно привычнее к виду синяков, ссадин и шрамов на его теле. Приходилось признать, что звучало это ужасно и говорило не слишком лестно об их совместной жизни.

– Спасибо, – всё же сказал Бальтазар благодарно, ценя её заботу ещё больше от того, что по своей сути заботиться о нем она не была обязана.

Фрида, обратив внимание, безошибочно определила предназначение мантии, будто бы безучастно лежащей на соседнем стуле. Харт вздохнул, не видя смысла лгать:

– Маска и всеобъемлющее внимание авроров, – с долей мрачной иронии признал швед. – Без последних, впрочем, в этот раз удалось обойтись. В основном были внутренние «учения», – которые служили службу преимущественно Долохову, его эго и садистским наклонностям.

– Если честно, я не думал, что меня когда-либо призовут снова, – искренне отозвался Харт.

Мужчина прекрасно осознавал, что все, о чем он рассказывал, не должно было успокоить Фриду. Бальтазар обнял молодую ведьму, взглянув серьезно:

– Не знаю, как много ты знаешь о быте Пожирателей от отца и брата, но когда на твоей руке начинает жечь метка, то выбора нет. Если ты не являешься на зов без видимого повода, то следующей целью станут ты и твоя семья.

Он отстранился, расстёгивая и снимая рубашку, которая после посещения сборища Пожирателей была ему противна.

– У меня не было выбора, – повторил Харт.

Бальтазар понимал и принимал все претензии, выдвинутые Фридой, начиная с того, что он не поставил её в известность о грядущей сходке Пожирателей и заканчивая тем, что им всем стоило уехать ради общего блага. Уехать, несомненно, стоило, и прежде Бальтазар говорил об этом с женой не раз, чаще – до получения им метки, но каждый раз они приходили к выходу, что это лишь усугубит ситуацию. Всё было не так просто, как им всем того хотелось бы.

– Появляться там, несомненно, безумие, – с готовностью поддержал молодую ведьму швед, – но уехать мы не можем.  Мы говорили об этом не раз, – Бальтазар покачал головой разочарованно. – И если можно было бы увезти тебя, Эвелину, Майлза – всех, у кого нет метки на предплечье, – то твоему отцу, Алексу и мне пришлось бы остаться в любом случае.

Они все хотели верить, что рано или поздно мальчишка Поттер справится со своим предназначением, но время шло, и надежды оставалось всё меньше.

Бальтазар вдруг усмехнулся, подняв взгляд на Блетчли:

– Забавно: обычно я время от времени уговаривал её бросить всё и уехать, а не наоборот.

Упрямство жены не раз выводило Харта из себя, но он всё равно не переставал ею восхищаться. Тем более, что здравого смысла у неё было явно больше, чем у него, когда он не переставал бояться, что с ней может что-то случиться.

– Мне жаль, Блетчли, но ты унаследовала далеко не светлое будущее, – с горечью признал вслух очевидное чародей. По крайней мере до тех пор, пока был жив Волдеморт.

Бальтазар присел на край стола, не желая больше сидеть на стуле, и вернулся мыслями к их прежнему разговору с Фридой.

– Из-за этого я поверил в измену в тот раз. Потому что мы жили в Аду, вечно беспокоясь друг о друге, не говоря о том, что ты беспокоилась всю жизнь из-за моей компании. Мне было легче поверить в то, что ты, наконец, образумилась и выбрала кого-то с меньшим ворохом проблем, чем в то, что отныне в опасности была ты, – не слишком весело усмехнулся мужчина.

Он снова поймал взгляд Блетчли, когда заметил искренне:

– Прости меня. Я не хотел от тебя что-либо скрывать.

Как водилось, Бальтазар не извинялся в своей жизни ни перед кем, кроме неё.

Бальтазар не помнил, когда видел Фриду в подобном воинственном настроении в последний раз. С момента, как Блетчли получила метку, они оба были по большинству измотаны, чтобы растрачивать силы попусту на злость и бессмысленный, как им казалось, бунт, поэтому занятно было наблюдать за Фридой, у которой всё ещё оставались силы бороться. Его жена никогда не опускала руки, но, опять же, в последние недели до смерти Блетчли обстоятельства брали свое, и надежды оставалось всё меньше.

– Я не дам Долохову больше и пальцем коснуться этой семьи, – твёрдо сказал Бальтазар в ответ Фриде, пусть мужчина осознавал, что его замечание могло быть несколько самоуверенным. Он знал, впрочем, что сделает все, что от него потребуется, чтобы сдержать данное обещание.

Харт прежде кивнул, подтверждая, что он и впрямь был в отряде Антонина – а после поднял брови в удивлении, когда Блетчли заговорила снова, выдвигая теорию, что с Долоховым можно было договориться. Предположение звучало интригующе, но Бальтазар сомневался, что оно выдержит конструктивную критику.

– Переговоры с террористами обычно порицаются, – наполовину в шутку отозвался чародей, выигрывая время на то, чтобы в целом представить что он мог предложить Долохову взамен на свободу, представься такая возможность.

– Не представляю, что ему может быть нужно от меня, – покачал головой швед. Бальтазар при том, как считал чародей, мог предложить многое. – Антонину не нужны деньги – не его стиль – и не нужна власть. По крайней мере, я не думаю, что та интересует его в привычном своём значении: он не любит быть в центре внимания, даже если внимание к собственной персоне как таковое любит.

В отношении румына Бальтазар знал одно наверняка: что бы тот ни хотел, торговаться с ним было опасно, и даже если бы им удалось прийти к консенсусу, не было гарантий, что Долохов, когда ему перестанет это выгодно, сдержит свое слово.

– К тому же, он не может просто так меня отпустить – это наверняка ударит по его репутации или создаст прецедент. Пришлось бы выдумывать историю про то, как я добываю ему кровь младенцев литрами в какой-нибудь глуши.

Последующие вопросы Фриды о компании отвлекли Бальтазара от мыслей о румыне, став с его точки зрения очередным сюрпризом. Отчего-то швед не предполагал, что Блетчли к своим двадцати годам не была осведомлена об его «издержках производства», потому что его Фрида к тому моменту уже была посвящена во все тонкости – что было неизбежно, учитывая их брак и рождение Эвелины, но для Бальтазара сказало о многом то, что Блетчли в прошлом так и не вывела Харта на откровенный разговор об этом.

Чародей некоторое время в молчании, задержав долгий, не до конца понятный взгляд на Блетчли, в итоге смирившись с неизбежным.

– Твой Бальтазар когда-нибудь пропадал на неделю-другую без особого предупреждения, между тем заявляя, что у него чертовски много работы, поэтому нет свободного времени? – уточнил швед, прежде чем перейти к неприятному для них обоих откровению.

– И наверняка он хотя бы раз упоминал об уникальности рецепта летучего пороха, которым торгует наша семья, – утверждающе заметил Харт, потому что иначе быть не могло. – Я любил говорить об этом, когда был моложе и глупее, – доверительно поделился швед.

– Так вот: у нас всегда было достаточно конкурентов, желающих заиметь подробный рецепт, но проблема в том, что тот не записан на бумаге, а хранится здесь, – чародей коснулся пальцами собственной головы. – Кто-то, кто повежливей, смиряются и пытаются найти формулу сами, в лабораториях, а те, кто понаглее, чаще всего опускались до таких низменных способов, как пытки, побои и прочее.

Бальтазар криво улыбнулся, отчасти виновато глядя на Блетчли:

– Ларс всегда восстанавливался после таких «встреч» с конкурентами быстрее, а мне требовалась неделька-другая, чтобы встать на ноги, подлечить синяки и срастить кости из-за невосприимчивости к колдомедицине.

Харт поймал себя на мысли, что не завидовал в этот момент Фриде, которой приходилось переживать ряд неприятных открытий в течение нескольких суток, когда у них у всех ушли на это десятилетия.

До разговора с Фридой Бальтазар никогда не рассматривал вероятность вступить в переговоры с Долоховым. Он всегда относился к метке Пожирателя Смерти как к неизбежному бремени, от которого не было иного избавления, как гибель Волдеморта – потому что ни о чем другом ни он ни Блетчли не могли думать в свое время. Возможность договориться с румыном всё ещё представлялась маловероятной, но нельзя было отрицать, что в словах молодой ведьмы была хотя бы толика правды, начиная с того, что он и вправду не отличался чересчур крепким душевным здоровьем после смерти жены, и Бальтазар предпочитал, чтобы остальные считали также, иначе, признай кто-то открыто, что он в своём уме, его скорее всего ждал бы суд Визенгамота, заинтересованный в том, как на его руке объявилась отметка последователей Волдеморта, которую ему в любом случае не удалось бы скрыть от колдомедиков госпиталя.

Однако мысль о том, что за него был бы вынужден просить Энтони Блетчли, не выглядела для Бальтазара такой уж привлекательной. Харт был убеждён, что Фрида верила чересчур сильно и беспочвенно в здравый смысл, которым мог бы обладать Долохов.

– В твоём плане мне не нравится только то, что он вовлекает твоего отца, – вздохнув, честно признался швед. Дело было не в эго – по крайней мере, не только в нем; скорее, после смерти жены Бальтазару была противна мысль о том, что кто-то вновь был должен подставляться, чтобы разрешить его проблемы. – Не говоря о том, что в такой ситуации у Антонина больше причин спросить что-то с Тони, а не с меня, учитывая его сферу влияния.

Пусть Бальтазар не мог отрицать, что если кому и стоило разговаривать с Долоховым, так это старшему Блетчли, беря во внимание его послужной список и десятилетия, которые Энтони прислуживал Волдеморту, входя в ближний круг. Не говоря о том, что все «прегрешения» Харта, которые перечислила прежде Фрида, звучали крайне убедительно и должны были заставить Пожирателей нервничать.

– Признаться, я удивлён, что они по-прежнему принимают меня за «своего», – поделился вслух Бальтазар. – Впрочем, возможно виной то, что им отчаянно нужно пушечное мясо.

Потому что с каждым днём становилось заметнее, что Волдеморт начинал терять терпение, пытаясь меряться силами с подростком – и раз за разом терпя поражение. Не говоря о прочих физических неурядицах после последнего перерождения.

– Нам всё ещё стоит увезти Майлза и Эвелину из страны, – напомнил Бальтазар, переживая за детей явно больше, чем за себя, особенно зная, что те вполне подходили по возрасту для того, чтобы начать тренировки в стане Пожирателей Смерти.

Бальтазар следом уверенно кивнул, когда Фрида, похоже, наконец узнала о том, откуда взялась его коллекция шрамов. Вспоминая свою Фриду, швед поймал себя на мысли, что ожидал более бурной реакции – и что при этом его вполне устраивало любопытство, с которым Блетчли отнеслась к полученной информации.

Посчитав вопрос о колдомедицине больше риторическим, Бальтазар помедлил, прежде чем ответить на следующий.

– Я боялся, – откровенно заметил швед, немного сдвинув брови к переносице. Тема, касающаяся его верности компании, всегда была болезненной, – но я никогда не мог оставить Ларса одного. Не потому, что он бы не справился, а потому что я всегда бы считал, что его кровь останется на моих руках, выйди я из бизнеса.

– Тем более, из-за того, что нас – двое, нападения случаются не так часто, как могли бы.

– Накануне того, как все случилось, я обещал ей, что больше не буду появляться в офисе, – вдруг невесело усмехнулся швед. Однако у него не было толком времени исполнить свое обещание.

Бальтазар не мог спать и не мог есть, лишь время от времени притрагиваясь к сигаретам, к которым Кристоф запретил ему притрагиваться вовсе. Харт не слушался, как обычно не слушались подростки, поступающие назло родителям, но наказывающие, осознанно или нет, в итоге самих себя. Тело отзывалось пронизывающей болью при большинстве попыток двигать конечностями, но чародей почти не придавал этому значения, с головой утопающий в парализовавшем его чувстве вины.

Ларс был мёртв, и кровь, вне сомнения, была на руках Бальтазара.

Бьорн находился в его стокгольмской квартире уже несколько часов, но братья почти не разговаривали. Разговоры, которые они пытались разговаривать до этого, обычно сводились к хриплому крику и звону бьющегося стекла. Ломовые эльфы, присматривающие за квартирой шведа, старались вести себя тише воды ниже травы, собирая разномастные осколки. Те прибывали до тех пор, пока братья не разошлись по углам. Бальтазар, признаться, не понимал, почему Бьорн все ещё не ушёл восвояси, но не отрицал, что последнее, чего ему хотелось – это оставаться в одиночестве, даже если его нынешним компаньоном было тяжёлое молчание Бьорна.

Бальтазар знал, что ему вскоре предстояло вернуться в Хогвартс, а значит – рассказать Эвелине и Фриде о том, что произошло. Он не прятался от ответственности, но чувствовал, что ему были необходимы ещё несколько часов, чтобы в какой-то степени прийти в себя и собраться с силами. И ещё – найти способ скрыть хотя бы часть повреждений, нанесённых изуверами Фогта.

Когда раздался звонок в дверь, швед удивлённо приподнял брови, не ожидая ничего хорошего, но в то же время не имея ни малейшего понятия о том, кто мог стоять за дверью.

Стоя на пороге, Харт разглядывал Фриду так же молча, как и она его, позволяя ведьме вынести свой вердикт и завязать разговор первой. Швед знал, что она будет недовольна – как и была всегда, едва ей стоило заметить свежие последствия стычки с конкурентами, – но в этот раз Бальтазар был бы рад, будь дело только в новых шрамах. Собственные же самоуверенные заверения о том, что они знали как о себе позаботиться, в этот момент резали будто по живому.

Харт так же молча, как и прежде, отступил на шаг, приглашая Блетчли пройти внутрь. Он не хотел разговаривать о том, что произошло, на пороге. Заперев покрепче дверь, когда Фрида оказалась в квартире, Бальтазар так и не отошёл от порога, когда отозвался:

– Ларс мёртв, – его голос все ещё отдавал хрипотцой, раздразненный последней ссорой с младшим братом.

– Бьорн на кухне. Судя по всему, вы найдёте общий язык, раз заговор так быстро зашёл о доверии и заботе о себе.

Бальтазар не хотел грубить или проявлять агрессию, но чувствовал, как иссякает его выдержка, учитывая произошедшее за последние часы.

Бальтазар вынужденно молчал, подбирая слова, когда Фрида спросила о том, как это произошло – то, чего не должно было случиться в первую очередь, тем более, когда Бальтазар был рядом с ним, сидел напротив и смотрел, как Фогт ловко управлялся ножичком. Средний из братьев на мгновение прикрыл глаза, стараясь совладать с собой. Он должен был его защитить, потому что они всегда были друг у друга – основная причина, по которой они когда-то договорились заниматься компанией вместе. Но в результате Ларс остался умирать один, а Бальтазар, движимый кровавой клятвой, выжил, храня чертовы семейные секреты. При всей верности идеалам отца в этот момент швед был сыт игрищами ради бизнеса по горло.

Между тем Фриде не составило труда догадаться о том, что произошло в общих чертах.

– Ларс прислал сову. Попросил приехать, потому что ему нужен был совет, – отозвался невпопад Бальтазар, отвечая на вопрос ведьмы о том, почему он вовсе покинул Хогвартс. Возможно, это и было роковой ошибкой. Возможно, будь Ларс один в тот вечер, он все ещё был бы жив.

– Я не собирался задерживаться в Стокгольме дольше, чем на неполный вечер, – сказал Бальтазар, замолчав следом, позволяя Фриде самой сделать выводы о том, что стало с его планами.

Он видел, что Блетчли нервничала, и что её волнение скорее всего было причиной нападкам, но Харт не был способен мыслить или реагировать трезво. Ему одновременно хотелось и обнять её крепко, не отпуская от себя, и погнать прочь, чтобы не слышать со стороны о том, как неприглядно выглядело произошедшее. Тем более, что Бьорн отлично справлялся с последним до того, как Фрида сбежала из Хогвартса, явившись в Стокгольм.

– Не думал, что тебя выпустят из школы, – вдруг сказал Бальтазар, однако не собираясь развивать свое замечание в полноценный диалог.

Харт взглянул на Блетчли прямо, прекрасно понимая, что он по-прежнему не удовлетворил ее любопытство в отношении произошедшего. Бальтазар по-прежнему не знал о том, как говорить о смерти брата, поэтому решил, что расскажет все так, как оно и было:

– Фогт перерезал Ларсу горло, а я смотрел на это с соседнего стула, – безжалостно поделился Бальтазар. Внутри что-то нестерпимо болело, но причиной тому были отнюдь не физическое повреждения. Он считал вызов в собственном голосе мальчишеской выходкой, но ему становилось сложнее держать себя в руках с каждым мгновением.

– Я знаю, что это моя вина, – вдруг произнёс швед, глядя на Блетчли упрямо. Голос мужчины сел ещё на пару октав, вынуждая его брать паузы дольше обычного между сказанным. – Знаю, что это моя вина, без чьих-либо на то напоминаний.

Бальтазар при этом знал и то, что отреагировал бы на слова Фриды спокойнее, если бы Бьорн не распалил его раньше и братья не провели бы часы, разрушительно ссорясь.

– Он умер потому, что защищал меня, а я не смог его защитить.

Швед тяжело выдохнул, опуская взгляд, сдерживаясь от того, чтобы закрыть лицо руками на мгновение. Его скорбь принимала причудливые формы под влиянием вины, которую Бальтазар проецировал на себя сам, и под влиянием давления со стороны.

Мужчина вдруг нервно, нездорово усмехнулся, снова поднимая взгляд на Блетчли:

– Я бы повернул время вспять, если это кому-либо когда-нибудь помогало.

Потому что из путешествий во времени, судя по всему, никогда не выходило ничего дельного.

Бальтазар молчал какое-то время, слушая Фриду и раз за разом возвращаясь к её вопросу.

Почему он не мог дать Фогту то, что тот просил? И был ли ответ настолько очевиден, насколько Харту того хотелось бы?

Предложение Фриды пройти внутрь пришлось как нельзя кстати, и швед кивнул, жестом предлагая ей проследовать дальше по коридору. Бальтазар потерял молодую ведьму из виду на какое-то время, когда заглянул в спальню, выуживая из шкатулки безделушку, служившую причиной большинства его проблем.

Перед тем, как средний из братьев успел нагнать Фриду, Блетчли встретил Бьорн, поднимаясь со стула, на котором сидел. Харт, несмотря на мрачную обстановку, дружелюбно усмехнулся, открыто разглядывая девушку. Им не приходилось видеться с тех пор, как Фрида погибла, а после её раняя «версия» посчитала необходимым рискнуть своей жизнью, воспользовавшись маховиков для того, чтобы увидеть Бальтазара снова. Бьорн всегда находил любовную историю брата и Блетчли занимательной и никогда не понимал до конца, почему те сошлись вовсе.

В отличие от родственника Бьорн не стеснялся, сделав шаг навстречу Фриде и заключив ведьму в объятия.

– Не ожидал тебя увидеть. Бальтазар сказал, что ты вернулась в школу? – усмехнулся невыразимец. Он отступил на шаг, улыбнувшись теплее, замечая с долей озорства где-то в глубине светлый глаз:

– Отлично выглядишь, невестка.

Бьорн пытался не вдаваться в драму с порога, но не мог скрывать, что слышал отголоски того, что происходило в коридоре мгновениями раньше.

– Баль уже сказал тебе о том, что произошло, – мрачнее подытожил мужчина. Ему все ещё было тяжело поверить, что старшего брата больше не было в живых. Тем более, когда этого можно было избежать.

– Я говорил им обоим, что рано или поздно это плохо закончится, – покачал головой Бьорн. Ему чертовски хотелось винить во всем как Бальтазара, так и отца, и младший из братьев пока что не находил в себе сил, чтобы изображать из себя мать Терезу и прощать грехи окружающим.

Харт появился в дверном проеме спустя мгновение, разглядывая Фриду и Бьорна какое-то время, прежде чем протянуть руку, демонстрируя небольшой амулет.

– Ты хотела знать, почему я не дал Фогту то, что ему было нужно, – напомнил Бальтазар.

– Когда Ларс и я переняли компанию от отца, мы заключили кровавую клятву. Так поступает каждый в семье. Кроме него, – Харт кивнул в сторону младшего брата, объясняя. – Бьорна никогда не интересовали дела компании, и отец позволил ему заниматься тем, что он хотел, потому что двух старших сыновей ему оказалось достаточно.

Бальтазар заставил себя сосредоточиться, возвращаясь мыслями к кровавой клятве:

– Кровавая клятва предполагает, что мы никогда не сможем пойти отца, в данном случае – против его наказа защищать компанию любой ценой.

Швед замолчал, прикладывая между тем видимые усилия, чтобы взять себя в руки. Он взглянул на брата неясным взглядом, признавая то, что боялся прежде признать вслух:

– Ларс погиб, потому что я колебался. В том числе из-за клятвы, – безжалостно подтвердил Бальтазар, подытоживая, – несколько секунд моего промедления стоили ему жизни.

Швед опустил руку, взглянув лишний раз на амулет, прежде чем бросить его на стол с видимым отвращением.

Бьорн улыбнулся шире, когда Фрида упомянула его увеличившуюся коллекцию татуировок, и шутливо склонил голову, принимая комплимент.

– Приятно знать, что хоть кто-то ещё обращает внимание, – с шутливой озабоченностью сказал младший Харт, делясь доверительно, – иногда мне кажется, что даже моя девушка потеряла им счёт.

Бьорн не скрывал, что ему нравилось общаться с Фридой и что, если отбросить трагичные обстоятельства, при которых им довелось встретиться снова, Харт был бы не прочь поговорить не только о своих татуировках и её обновлённом внешнем виде, но и на правах деверя в целом расспросить Фриду о жизни. Однако на данный момент им было необходимо обсудить темы объективно важнее, потому что Бальтазар, кажется, был на грани нервного срыва, и как бы Бьорн ни злился на брата за произошедшее, он вряд ли мог искренне желать ему страданий.

Когда Бальтазар закончил свой монолог, младший из братьев подошёл к столу и подобрал амулет, завороженно рассматривая. Он встретился следом взглядом со старшим братом, отзываясь отчасти зло, отчасти изумленно:

– Вы с Ларсом никогда не рассказывали мне в подробностях о том, на что отец заставил вас пойти.

Кровавая клятва была практически нерушимым магическим контрактом, чреватым если не смертью, то наверняка – нечеловеческими муками при попытке его разрушить. Бьорн и амулетов-то не видел прежде вблизи.

Между тем Фрида глаголила истину, задавая вопрос, который крутился в мыслях у младшего брата с нарастающей силой: почему они не решили проблему с клятвой раньше? Это было, несомненно, сложно, но в этот момент, полный горя, Бьорн был уверен, что, приложив усилия вместе, они смогли бы что-нибудь придумать. Подобная идея отдавала, вне сомнения, дешёвой романтикой, но, пусть и будучи скептиком, в этот момент младшему Харту хотелось верить в светлое будущее.

В этот же момент Бальтазар отчаянно желал, чтобы под ним уже разверзлась Геенна Огненная и проглотила его целиком. Блетчли, как всегда, задавала чертовски тяжёлые вопросы, на которые швед не хотел искать ответов, потому что вряд ли хоть один из них звучал бы приглядно.

– Сначала мы были молоды и самоуверенны, – негромко отозвался Бальтазар, не найдя иных причин для того, чтобы поддерживать кровавую клятву – безумную, особенно если глянуть с высоты возраста, задумку отца, оправдываемую вековыми традициями. – После нашлись вещи, которые были важнее в моменте: семьи, жены и дети, а зверства, творимые конкурентами, стали привычнее. Нам казалось, что мы знали что от них ожидать, и, как бы абсурдно это ни звучало, чувствовали себя в безопасности.

Потому что, следуя логике, убивать братьев было невыгодно – тогда информацией бы не владел никто, – и в ситуации с Ларсом система сдала сбой лишь потому, что Рейнхардт был неизлечимым больным ублюдком.

В ходе разговора Бьорн между тем успел медленным, задумчивым кивком подтвердить, что, возжелай Бальтазар поделиться информацией, как и хотел того Фогт, то в любом случае одного из братьев не стало в живых, если бы не обоих, вздумай торговец тайнами завершить начатое и избавиться от свидетелей. Он и Бальтазара-то, видимо, отпустил потому, что тот дорого стоил.

Бьорн тяжело вздохнул, прикрывая на мгновение глаза ладонью, прежде чем, собравшись с мыслями, снова отнять руку от лица.

– Я не могу тебя простить так просто, – произнёс младший из братьев, признавая, впрочем, следом, – но я знаю, что тебе пришлось нелегко.

Бальтазар, поймав взгляд брата, невольно сглотнул. Вспомнилась жена Ларса и его дети, племянники братьев, из-за чего шведу стало тошно.

Отвлекшись, впрочем, Баль поморщился без агрессии на упоминание Фридой Фогта и возможности, что тот однажды захочет заскочить на ужин. Ввиду произошедших событий швед понимал, что просить о доверии ему в том, чтобы разобраться с ситуацией, было недальновидно.

– Тебе нужно поговорить с отцом, – высказал потенциально популярную идею Бьорн со строгостью, присущей только младшим родственникам, которые оказывались разумнее старших.

Бальтазар хмыкнул, считая идею Бьорна разумной, но в то же время самой бесполезной из возможных.

Между тем младший брат, не стесняясь методов, кивнул в сторону Блетчли:

– Ты думаешь, ей понравится хоронить тебя снова? – Бьорн был привычен к нездоровой любви, которая связывала Фриду и Бальтазара. – Не говоря о Соль, которую ты не узнавал несколько месяцев, сидя в Мунго.

– Дьявол, все не так просто! – не выдержав, повысил голос Бальтазар, в ответ на что Бьорн вдруг достал палочку, наставляя ее на лежащий на столе амулет.

– Мы можем попробовать иной способ, – внешне спокойно предположил невыразимец, – но сомневаюсь, что он стоит того, чтобы избегать разговора с отцом.

Бьорн бессовестно перевёл стрелки на невестку, когда поинтересовался буднично:

– Как ты считаешь, Фрида?

Младший Харт улыбнулся шире на настойчивый призыв Фриды познакомить её с его девушкой. Задумавшись на мгновение, колдун решил уверенно:

– Не с этой, – и подмигнул следом озорно, глядя на невестку, пусть на безымянном пальце ведьмы в данный момент не было обручального кольца, – возможно, я познакомлю тебя со следующей.

Наставляя немногим позже палочку на амулет, связывавший брата и отца кровавой клятвой, Бьорн преследовал только одну цель – напугать Бальтазара до состояния, в котором его старший брат, наконец, начнёт думать своей головой. Младшего Харта всегда поражало то, какое влияние имел отец на Баля при том, что средний из братьев никогда не был ни «бесхребетным», ни глупым.

Бьорн опустил палочку после того, как поймал – для него неожиданный – тёплый взгляд Фриды и непременно улыбнулся ведьме в ответ, не стесняясь поддразнить Блетчли:

– Пусть нравлюсь я тебе больше всех, выходишь ты замуж всегда за него, – младший Харт бесцеремонно ткнул концом рукояти в брата, убирая следом палочку в выделенный для неё карман. Бальтазар одарил при этом Бьорна странным взглядом, но смолчал. В данный момент между ними с Фридой всё было не так очевидно, как когда их разница в возрасте составляла восемнадцать лет, а не тридцать пять.

Бальтазар отвлёкся от размышлений о возрастах, слушая внимательно Блетчли, демонстрирующую незаурядный воинственный настрой в отношении главы семейства Харт, а также монополии на рецепт летучего пороха в целом. Швед не понимал, как идея о том, чтобы развалить семейный бизнес на благо им самим и будущим поколениям, всё ещё вынуждала его колебаться. Мотнув головой, будто прогоняя наваждение, Бальтазар взял себя в руки и признал открыто:

– Я хочу с этим покончить.

Бьорн одарил брата пристальным долгим взглядом, прежде чем издал облегчённый вздох:

– Аллилуйя! Не прошло и столетия, – чем заработал скептическое покашливание со стороны Бальтазара, пусть сам Бальтазар считал, что заслужил любых издёвок. Пусть их разговор с Фридой и Бьорном принял гораздо более мирное русло, чем прежде, средний из братьев продолжал прекрасно отдавать себе отчёт в том, что кровь Ларса всегда останется на его руках – и что, пожалуй, он не будет знать до конца своих дней как смотреть в глаза его жене и детям. Детям, которых они по-прежнему могли защитить от губительных наследия и традиций.

– Я поговорю с отцом, – настоял Бальтазар, при этом не отрицая сказанное ранее Фридой о том, что при необходимости они попробуют обойтись без Амадеуса. – Какими бы ни были его методы, мне всё ещё кажется, что он не желал нам зла, – тяжело вздохнув, высказал вслух наверняка наивную в своей сути мысль Харт, на мгновение устало прикрывая глаза. Ему стоило больших трудов не демонизировать отца после всего, что произошло, но в этот момент Бальтазар хотел как никогда сохранять объективность и человечность, даже если той не хватило их с братьями родителю.

Бьорн помолчал, не желая ругаться с братом снова, и лишь отозвался серьезно:

– Если отец откажется, то, как и сказала Фрида, мы справимся без него.

Бальтазар, помедлив лишь с мгновение, солидарно кивнул, поймав поочерёдно взгляд и Фриды и брата.

Бьорн между тем внимательно разглядывал то Баля, то Блетчли, и вдруг отозвался, без зазрения совести меняя тему – и в целом считая, что им всем не помешало бы отвлечься от разговора о кровавых клятвах:

– С вами обоими что-то не так, – объявил младший Харт, складывая руки на груди. – Почему вы не обнимаетесь и не целуетесь? На вас это не похоже.

– Рассказывайте, – великодушно предложил Бьорн.

Бальтазар, на мгновение отвлекшись от трагических разговоров, поднял удивлённо брови, когда Фрида упомянула нынешнего директора Хогвартса в контексте «былых обид».

– Снейп что-то знает о том, кто ты? – уточнил чародей. Несмотря на прямолинейность, Харт не нападал и не обвинял Фриду в чём-либо. Им стоило, несомненно, держать настоящую личность Блетчли в строжайшем секрете, чтобы избежать нежелательного внимания. Оставалось лишь уповать на то, что Северус проявит благоразумие и в самом деле проникнется к Блетчли как к бывшей сокурснице, которой довелось пережить многое – какие бы отношения ни связывали Снейпа и Фриду многие гос назад в школе.

Что касалось разговоров с отцом, Бальтазар разделял нежелание Блетчли откладывать беседу, однако прежде среднему из братьев требовался хотя бы вечер, чтобы прийти в себя и собраться с мыслями. Тем более, что похороны Ларса должны быть не более, чем через пару дней.

Бьорн в этот момент думал, что единственное, чего он не понимал по-настоящему, это почему с жестокостью, с которой Амадеус относился к собственным детям, мирилась Кассиопея.

Бальтазар сложил руки на груди, подытоживая, попеременно глядя то на брата, то на Блетчли:

– Я дам вам обоим знать сразу же, как поговорю с отцом.

От мыслей о том, как рассказать Эвелине о том, что погиб её дядя, среднего брата отвлек неожиданный вопрос Бьорна. Бросив мельком взгляд на Фриду, Бальтазар сделал вывод, что младший Харт застал врасплох и ведьму тоже.

Чародей не торопился отвечать на вопрос брата, отчасти потому, что он не знал что сказать, отчасти потому, что ему было интересно послушать то, что могла сказать Фрида. Ситуация была неловкая и, в худшем случае, могла стать откровенно неприглядной, учитывая отношения между как не бывшими, так и  не супругами.

Когда Блетчли всё-таки поделилась тем, что было на сердце, Бальтазар почувствовал, как внутри что-то сжалось. Ему было легко проявлять якобы благоразумие, пытаясь сделать вид, что он не хочет принуждать Фриду к каким-либо отношениям, к каким она, по своей сути, не имела отношения, однако слышать объяснение про то, что она не была ею, другой Фридой, от самой Блетчли было… больно.

Бьорн между тем взглянул неясным, отчасти оценивающим взглядом на молодую ведьму, размышляя над её словами и делая выводы, прежде чем перевести взгляд на брата.

– Ты с ума сошёл? – младший Харт не изменял себе и не лез за словом в карман.

Бальтазар, не ожидавший нападения, едва ли не вздрогнул. Бьорн тем временем продолжил без агрессии, но не собираясь давать родственнику спуска:

– Не пойми меня неправильно, братец, и я знаю, что у тебя есть справка из Мунго, но я считаю, что теперь-то ты окончательно выжил из ума.

Баль всерьёз размышлял о том, не начались ли у него галлюцинации на почве перенапряжения и повышенного стресса, потому что последнее, чего ожидал швед – это что разговор этим вечером примет такое русло.

– Ты уверен, что это твое дело? – успел поинтересоваться Бальтазар, чем мало смутил Бьорна.

– Моё, – уверенно заявил младший Харт, выдвигая железный аргумент, – потому что ты обижаешь мою невестку.

– Черт бы тебя побрал, Баль, она рисковала своей жизнью, пользуясь маховиком. Не говоря о том, что она отказалась от всего, что у неё было – ради тебя.

– И после этого ты будешь говорить, что она не та Фрида?

Бьорн перевёл взгляд на Блетчли между делом, замечая вслух:

– Как ты его терпишь?

Бальтазар поначалу собирался возмутиться, но вместо откровенного протеста отчего-то лишь тяжело взглянул на брата, прежде чем перевести – несколько смягчившийся – взгляд на Фриду.

– Иногда я просто не понимаю, как ты можешь этого хотеть, – тише, совершив над собой усилие, заметил швед.

Он взглянул следом осуждающе на Бьорна в попытках объяснить свою точку зрения:

– Я не знаю, как к ней подойти, потому что между нами больше нет «игривых» восемнадцати лет. У нас тридцатипятилетняя разница, Бьорн, и это все усложняет. Ты доволен?

Новость о том, что Снейп мог знать о настоящей личности Фриды, не радовала, учитывая метку Пожирателей Смерти на предплечье Северуса. Бальтазар вздохнул: применять меры предосторожности, судя по всему, было поздно, и оставалось только надеяться, что Снейп проникнется состраданием к своей бывшей сокурснице.

– Чем меньше людей знает о том, кто ты, тем в большей ты безопасности, – всё же заметил очевидное вслух чародей. Он не хотел, чтобы Блетчли забывала об этом.

Разговор не становился легче с течением времени. Когда Бьорн замолчал и Фрида заговорила, оба брата повернули головы, внимательно разглядывая ведьму. Младший Харт считал, что ей не стоило оправдываться, а Бальтазар, в свою очередь, ощутил дискомфорт при упоминании, что он был ей ничего не должен. Швед на мгновение опустил взгляд. Бьорн, подметив реакцию брата, в очередной раз посчитал и его и Блетчли невыносимыми, как бы младший Харт ни заботился о родственниках. Колдун, впрочем, продолжал молчать, позволяя высказаться Фриде и Бальтазару, когда сам Бьорн уже сказал достаточно. Младший брат сделал шаг в сторону шкафа, в котором, как он знал, находилась припрятанная Бальтазаром от чужих глаз бутылка добротного огневиски.

Фрида тем временем обрела голос, высказывая свою точку зрения, что ставило в ещё более неловкое положение Баля, однако приносило определённое успокоение Бьорну. Младший брат никогда не сомневался, что его невестка может за себя постоять, однако всегда было приятно видеть подтверждение собственным словам.

Бальтазару в то же время чертовски хотелось курить, особенно глядя на пачку сигарет в руках ведьмы, однако мужчина отвлёкся от собственных мыслей, когда Фрида, как считал чародей, ударила ниже пояса, открыто предлагая вернуться туда, откуда она пришла – если он того хотел.

И как бы швед себя ни вёл, он совершенно точно не желал, чтобы Фрида куда-либо уходила. Бьорн смерил брата серьёзным взглядом, однако воздержался от комментариев, подмечая видимое напряжение Баля. Лишь бы тот только ни натворил глупостей, ведомый благими побуждениями. Однако чему быть, того не миновать, не так ли?

Бальтазар помедлил и, так же молча, сократил расстояние между собой и ведьмой, бесцеремонно вытаскивая сигарету из пачки, присмотренную девушкой. Кристоф бы не одобрил его поползновения, но в данный момент чародея это волновало мало, со всей признательностью к другу. Швед потратил какое-то время, чтобы затянуться, но так и не отошёл далеко от Фриды, пока та бы не захотела отстраниться от него сама.

Бальтазар бросил на Борна укоризненный, явно говорящий о заботливой братской ненависти взгляд перед тем, как перевёл тот – уже гораздо более мягкий, но несколько хмурый, – на Фриду.

– Я не хочу, чтобы ты уходила, – открыто, наконец, признал швед, заглядывая в глаза Блетчли, – но я не знаю нужно ли тебе уйти.

И дело было отнюдь не в каких-либо делах, которые требовали внимания Фриды в ее «прошлой» жизни.

Бьорн увлечённо разливал по бокалам огневиски, никуда при этом не торопясь и не желая портить момент.

Бальтазар, затянувшись в очередной раз, продолжал.

– Я не хочу сравнивать тебя… с ней, но сравниваю неизбежно. Возможно, потому что я так никогда по-настоящему не оплакал её, – а долгие недели в заведении для душевнобольных были мало похожи на здоровое проявление скорби. Единственное, что делал Бальтазар с момента, как погибла его жена, это уверенно и настойчиво бежал от самого себя, чтобы ему не приходилось иметь дело с последствиями своих действий. – И не был на могиле.

– Меня не волнуют тридцать пять лет разницы только потому, что они выставляют меня в своеобразном свете, – Бальтазар все же усмехнулся, пусть и не слишком весело, давая понять свое отношение к щекотливой проблеме, однако улыбка быстро ушла с лица мужчины. Он помолчал, считая, что Бьорн мог бы быть расторопнее с огневиски, но на брата его молчаливый протест, как и ожидалось, не возымел какого-либо действия. Бальтазар утопил истлевшую сигарету в пепельнице и снова поднял взгляд на Блетчли, собираясь то ли с мыслями, то ли с отвагой. Поддавшись порыву, швед мягко коснулся большим пальцем женской щеки:

– Меня волнует, что по итогу я сломал тебе жизнь, – все же негромко заметил Бальтазар. Сначала – беременность, пусть он никогда не смог бы назвать Эвелину ошибкой, потому что дочь была лучшим подарком в жизни шведа; но потом – его упрямство и метка.

– Тридцать пять лет разницы – это твоя возможность больше не делать те же ошибки, что мы сделали до этого. Второй шанс, – признал вслух Харт, отнимая руку от женского лица.